МАРИУПОЛЬ, Украина (AP)

Российские военные охотились за нами. У них был список разыскиваемых людей, в котором были и наши имена. Они приближались.

Мы были единственными международными журналистами, оставшимися в украинском Мариуполе, и уже более двух недель вели документальную съемку его осады российскими войсками. Мы снимали в здании больницы, когда по коридорам начали расхаживать вооруженные люди. Хирурги выдали нам белые халаты для маскировки.

Неожиданно на рассвете в операционную ворвались несколько десятков солдат: "Где эти журналисты, мать их?"

Я посмотрел на их нарукавные повязки - синие, как у бойцов украинской армии, - и попытался оценить вероятность того, что это переодетые русские. Я шагнул вперед, чтобы представиться. Они сказали: "Мы здесь, чтобы вытащить вас".

Стены операционной сотрясались от артиллерийского и пулеметного огня, и казалось, что безопаснее было оставаться внутри. Но украинские солдаты получили приказ забрать нас с собой.

Мы выбежали на улицу, бросив приютивших нас врачей, беременных женщин, попавших под обстрел, людей, спавших в больничных коридорах, потому что им больше некуда было идти. Мне было невыносимо тяжело оставлять их.

Прошло девять, может быть, десять минут - кажется, целая вечность, - пока мы шли по разбитым дорогам, вдоль разбомбленных домов. Когда рядом разрывались снаряды, мы падали на землю. Мы высчитывали время от одного залпа до другого, напрягаясь всем телом, задерживая дыхание. Взрывные волны одна за другой сотрясали мою грудь, и у меня холодели руки.

Мы добрались до подъезда, и бронемашины увезли нас в темный подвал. Только тогда мы узнали от полицейского, почему украинское командование рисковало жизнями своих солдат, чтобы вывести нас из больницы.

"Если вас поймают, то поставят перед камерой и вынудят признаться, что все, что вы сняли, — это постановка", - сказал он. "Все ваши усилия рассказать правду о том, что происходит в Мариуполе, окажутся напрасными".

Военный, который когда-то умолял нас показать миру его город в руинах, теперь просил нас уехать. Он указал нам в направлении тысяч разбитых машин, покидающих Мариуполь.

Было 15 марта. Мы не знали, удастся ли нам выбраться живыми.

Я вырос в Украине в городе Харькове, расположенном всего в 30 километрах от российской границы. Помню, как в школе нас учили обращаться с оружием в рамках учебной программы. Тогда этот навык казался бесполезным. Украина, думал я, окружена дружественными странами.

Потом я освещал войны в Ираке, Афганистане и на спорной территории Нагорного Карабаха, стараясь рассказать миру о разрушениях, свидетелем которых я оказался. Но когда зимой 2022 года американцы и европейцы эвакуировали сотрудников своих посольств из Киева, а сам я изучил спутниковые снимки, свидетельствовавшие о наращивании российских войск неподалеку от моего родного города, в голове была только одна мысль: "Бедная моя страна".

В первые же дни войны русские разбомбили огромную площадь Свободы в Харькове, где я часто гулял и проводил время до 20 лет.

Я знал, что руководство российских войск расценивало Мариуполь как стратегическую цель, поскольку этот восточноукраинский порт расположен на Азовском море. Вечером 23 февраля я выехал в Мариуполь в сопровождении своего давнего коллеги, украинского фотографа Ассошиэйтед пресс Евгения Малолетки на его белом микроавтобусе Volkswagen.

По дороге мы забеспокоились, что у нас нет запасных шин и нашли в интернете человека, готового продать их нам посреди ночи. Мы объяснили ему и кассиру в круглосуточном продуктовом магазине, что готовимся к войне. Они посмотрели на нас как на сумасшедших.

В Мариуполь мы въехали в 3:30 утра. Через час началась война.

Население Мариуполя составляло около 430 тысяч человек - четверть из них покинули город уже в первые дни наступления, пока была такая возможность. Но мало кто по-настоящему верил в приближение войны, и когда большинство осознало свою ошибку, было уже слишком поздно.

Российские бомбы одна за другой падали и выводили из строя объекты электроэнергетики и водоснабжения, уничтожали запасы продовольствия и, что особенно важно, вышки мобильной связи, радио и телевидения. Те немногие журналисты, которые оставались в городе, успели уехать из Мариуполя еще до того, как исчезла последняя связь с миром и установилась полная блокада.

Ограничение доступа к информации во время блокады преследует две цели.

Первая из них - посеять хаос. Люди не знают, что происходит, и начинают паниковать. Сначала я не мог понять, почему Мариуполь пал так быстро. Теперь я знаю, что это произошло из-за отсутствия связи.

Вторая цель - безнаказанность. Когда из города не поступает никакой информации, нет фотографий разрушенных зданий и погибающих детей, российские войска могут делать все, что хотят. Если бы не мы, не было бы никаких свидетельств их военных преступлений.

Поэтому мы и шли на такой риск, чтобы показать миру то, что увидели своими глазами. Именно это и разозлило русских - настолько, что они начали охоту на нас.

Никогда еще я не чувствовал, что освещение происходящего вокруг было столь важным.

Смерть шла по пятам. 27 февраля мы видели, как врач пытался спасти маленькую девочку, тело которой было изранено осколками. Девочка умерла.

Потом умер второй ребенок, за ним - третий. Машины скорой помощи перестали привозить раненых, поскольку горожане не могли вызвать скорую без средств связи, да и сами машины не могли проехать по разбомбленным улицам.

Врачи просили нас продолжать снимать, как мариупольские семьи привозят в больницу погибших и раненых, и даже разрешали использовать для съемок свои слабеющие генераторы. “Никому не известно, что происходит в нашем городе”, - объясняли они.
Во время очередного обстрела пострадала наша больница и близлежащие дома. В нашем микроавтобусе вылетели стекла, в боку образовалась дыра, пробило колесо. Мы изредка выбегали на улицу, чтобы сделать снимки горящего здания, а потом бежали обратно посреди взрывов.

В городе оставалось одно место, где можно было получить устойчивую связь, - возле разграбленного продуктового магазина на Проспекте Строителей. Раз в день мы приезжали туда и, прячась под лестницей, отправляли миру наши фотографии и видеоматериалы. Лестница, конечно, не защитила бы нас от обстрела, но это казалось безопаснее, чем находиться под открытым небом.

Связь окончательно пропала к 3 марта. Но мы пытались отправить наше видео находясь у окна на седьмом этаже больницы. Оттуда мы наблюдали за уничтожением когда-то зажиточного портового города.

Супермаркет "Порт-Сити" подвергся грабежу, и мы направились туда под артиллерийским и пулеметным огнем. Десятки людей бежали, толкая тележки с электроникой, продуктами, одеждой.

Вдруг, на крыше магазина разорвался снаряд, и меня выбросило из здания на улицу. Я лежал скорчившись, ожидая второго удара, и сто раз проклял себя за то, что не включил камеру, чтобы зафиксировать происходящее.

Так и произошло: очередной снаряд с ужасным грохотом ударил в жилой дом поблизости. Я спрятался за угол, чтобы укрыться от осколков.

Мимо шел подросток и катил офисный стул, нагруженный коробками с электроникой. "Там были мои друзья, и снаряд упал в 10 метрах от нас", - сказал он. "Я не знаю, что с ними".

Мы помчались обратно в больницу. Через 20 минут стали поступать раненые, некоторые - прямо на тележках из супермаркета.

В течение нескольких дней нашей единственной связью с внешним миром был спутниковый телефон. И единственное место, где этот телефон работал, находилось под открытым небом, у воронки от снаряда. Я садился рядом, сжимался до предела и пытался поймать связь.

Все спрашивали: “Скажите, пожалуйста, когда закончится война?” У меня не было ответа.

Каждый день появлялись слухи, что вот-вот придет украинская армия, чтобы прорвать блокаду. Но никто не приходил.

К этому времени я уже стал свидетелем смертей в больнице, трупов на улицах, видел десятки тел, сложенных в братскую могилу. Я видел так много смерти, что перестал быть восприимчив к ней, и продолжал снимать.

9 марта двойной авиаудар разнес в клочья целлофан, которым были заклеены окна нашего микроавтобуса. Я увидел огненный шар и через мгновение боль пронзила мое ухо и кожу на лице.

Мы наблюдали, как столб дыма поднимается от родильного дома. Когда мы приехали, спасатели еще вытаскивали из руин окровавленных беременных женщин.

Наши аккумуляторы были почти разряжены, а связи для передачи снимков не было. До комендантского часа оставались считанные минуты. Один из полицейских услышал наш разговор о том, как бы нам передать новость о взрыве в больнице.

"Это изменит ход войны", - сказал он и отвел нас к источнику питания и подключению к интернету.

К тому моменту мы уже сняли на камеру бесчисленное количество погибших детей и взрослых. Мне было непонятно, почему полицейский полагает, что новые жертвы могут что-то изменить.

Но я ошибался.

В полной темноте мы отправляли наш материал сразу с трех мобильных телефонов, разделив видео на три части, чтобы ускорить процесс. Передача файлов заняла несколько часов и закончилась уже после наступления комендантского часа. Обстрелы продолжались, но военные, которым было поручено сопровождать нас по городу, терпеливо ждали.

Потом наша связь с миром снова прервалась.

Мы вернулись в пустой подвал гостиницы, где стоял аквариум с мертвыми золотыми рыбками. Находясь в изоляции, мы ничего не знали о проводимой российскими властями кампании дезинформации, направленной на дискредитацию нашей работы.

Посольство России в Лондоне опубликовало два твита, в которых назвало фотоматериалы Ассошиэйтед пресс из Мариуполя фальшивкой, и заявило, что беременная женщина на наших снимках — это актриса. На заседании Совета Безопасности ООН посол России держал в руках копии фотографий и продолжал лгать, что российские войска не бомбили роддом.

Тем временем в Мариуполе нас со всех сторон обступили горожане, которые просили рассказать им последние новости о войне. Мариупольцы один за другим подходили ко мне и говорили: "Снимите меня, пожалуйста, чтобы мои родные знали, что я еще жив".

К этому времени в Мариуполе не работала ни одна украинская радиостанция или телеканал. Единственная радиостанция, которую можно было поймать, передавала изощренную ложь на русском - о том, что украинцы держат Мариуполь в заложниках, обстреливают здания, разрабатывают химическое оружие. Пропаганда была настолько мощной, что некоторые люди, с которыми мы общались, верили в нее, несмотря на реальность, которую они наблюдали собственными глазами.

По радио на советский манер повторяли одно и то же сообщение: “Мариуполь окружен. Сдавайте оружие”.

11 марта во время короткого телефонного звонка наш редактор спросил, можем ли мы разыскать женщин, выживших после авиаудара по роддому, чтобы доказать их существование. Я понял, что эти кадры, вероятно, оказались достаточно сильными, чтобы вызвать ответную реакцию российского правительства.

Мы нашли рожениц в больнице неподалеку от линии фронта: некоторые уже родили и были со своими детьми, другие были в родах. Мы узнали, что одна из женщин потеряла ребенка, после чего умерла.

Мы поднялись на седьмой этаж, чтобы отправить видео по слабой интернет-связи. Оттуда я наблюдал за тем, как к больнице один за другим подъезжали танки, каждый из которых был отмечен буквой Z, ставшей символом российской войны.

Десятки врачей, сотни пациентов и мы, журналисты - все мы были в окружении.

Украинские военные, до сих пор охранявшие больницу, исчезли. А путь к нашему микроавтобусу с продуктами, водой и оборудованием простреливался российским снайпером, который уже успел застрелить медика, вышедшего на улицу.

Прошло несколько часов, а мы сидели в темноте и слушали взрывы за окном. Тогда за нами и пришли военные, выкрикивавшие что-то по-украински.

Это не было похоже на спасение. Было ощущение, что нас просто перебрасывают из одной опасной ситуации в другую. К этому времени в Мариуполе уже нигде не было безопасно, и помощи ждать не приходилось. В любой момент можно было погибнуть.

С одной стороны, я чувствовал огромную благодарность к забравшим нас военным, с другой, какое-то оцепенение. А еще стыд за то, что я уезжаю.

Мы втиснулись в "Хендай" с семьей из трех человек и выехали из города через пятикилометровую пробку. В тот день из Мариуполя выехали около 30 000 человек - так много, что российским солдатам некогда было всматриваться в окна нашей машины, прикрытые болтающимися кусками целлофана.

Люди нервничали. Они ругались, кричали друг на друга. Каждую минуту прилетали самолеты или слышался авиаудар. Земля сотрясалась.

Мы проехали через 15 российских блокпостов. При этом каждый раз мать из сопровождавшей нас семьи, сидевшая впереди, начинала молиться, достаточно громко, что мы слышали это сидя сзади.

По мере того, как мы проезжали блокпосты - третий, десятый, пятнадцатый, все охраняемые тяжеловооруженными солдатами, - мои надежды на то, что Мариуполь устоит, таяли. Я понимал, что для того, чтобы добраться до города, украинской армии пришлось бы прорваться через огромную оккупированную территорию. И вряд ли это могло произойти.

На закате мы подъехали к мосту, который украинцы разрушили, чтобы остановить продвижение русских. Там уже застряла колонна Красного Креста из примерно 20 машин. Мы свернули с дороги в поля и глухие объездные дороги.

Охранники на КПП № 15 говорили по-русски с грубым кавказским акцентом. Они приказали всей колонне выключить фары, чтобы скрыть вооружение и технику на обочине. Я едва мог разобрать белую букву Z, нарисованную на машинах.

Подъехав к шестнадцатому блокпосту, мы услышали голоса. Голоса, говорившие на украинском. Я почувствовал огромное облегчение. Мать, сидевшая впереди, разрыдалась. Мы были на свободе.

Мы были последними журналистами, покинувшими Мариуполь.

Нас по-прежнему заваливают сообщениями люди, желающие узнать о судьбе близких, которых мы сфотографировали и сняли на камеру. Их письма - отчаянные и искренние, как будто мы им не чужие, как будто мы можем им помочь.

Когда уже после нашего отъезда Россия нанесла авиаудар по Мариупольскому театру, где от войны укрывались сотни людей, я мог точно сказать, в каком направлении нам следовало бы выехать, чтобы узнать о выживших, чтобы из первых уст услышать, каково было оказаться на долгие часы в ловушке под грудами обломков. Я знал это здание и разрушенные дома вокруг него. Я знал людей, которые оказались под завалами.

А в воскресенье украинские власти сообщили, что Россия разбомбила школу искусств в Мариуполе, в которой находилось около 400 человек.

Но увы, вернуться туда мы больше не можем.


Этот репортаж написан по рассказу Чернова корреспондентом Associated Press Лори Хиннант, работающей в Париже. Василиса Степаненко также приняла участие в подготовке этого материала.